Мухи толклись на ослицыной переносице, отчаянно стараясь пробиться к уголкам глаз, скупо сочащихся вязковатой от адского пекла влагой. Тень не спасала. Жара лезла под шкуру гранеными иглами слепней, била в нос керосиновыми испарениями плавящегося асфальта, терзала мозг безжалостным механическим хором кузнечиков. К тому же пылающая посреди выгоревшего небосклона местная звезда уже успела сдвинуться по орбите примерно на полтора-два метра, и часть шерсти на ослицыной спине опять раскалилась до состояния легкого невесомого пуха. …Надо бы перелечь, а то сгорит все к хуям… – медленно, словно в бреду подумала ослица, с тяжелым раздражением собирая силы для такого простого и необременительного в обычную погоду движения.
Выпрастав из-под нагретого брюха мокрую от выпота ногу, а заодно энергично встряхнув головой, ослица переложила свои мослы поудобнее, с омерзением ощущая, как на обращенном к земле боку по упревшей шкуре ползает какая-то мелкопакостная насекомая погань.
Вспугнутые с водопоя мухи обиженно зажужжали, лениво нарезали над нервно подергивающейся шкурой улегшейся ослицы несколько тяжелых недовольных петель, и вновь осыпались на переносицу, устроив вокруг уголков прикрытых глаз свою беспорядочную суетливую толкотню. В голове ослицы промелькнула неуловимая тень неосознанного воспоминания: …эх, а вот если бы у меня на копытах были такие тонкие и мягкие отростки, как рожки у молодого ягненка, только еще мягче и длиннее… Ими было бы так удобно отгонять с морды мух, а то слетятся падлы прям как на гавно, так и лезут в глаза, и нет-нет да и вдохнешь одну-другую… Сука, как же они заебали… Промелькнув и угаснув в мощном потоке раздражающих сигналов изо всех частей тела, эта мысль про небывалые отростки на копытах оставила по себе сложное и как-то странно тревожащее послевкусие; ослице даже показалось, что у нее когда-то были примерно… – да почему “примерно”, именно такие отростки; да и сам я был кто-то другой…
…Блять. – в полуобмороке подумала ослица, гоня это нехорошее чувство и прислушиваясь к уханью пульса под темно-красными дрожащими веками, в которорые снаружи настойчиво долбился безжалостно-яркий полдень. – …Какой нахуй “другой”, какие отростки. Чей-то я по ходу допеклась уже на солнце, хуйня уже всякая в голову лезет… Так. Это почему вдруг “допеклась”? Я же вроде не “она”… Я же это, вроде как… Ой. А “я” – это… Блять. Стоп-стоп-стоп. Стоп. Погоди. Давай начнем с начала. Так, я… – но жара не хотела отпускать ее путающуюся в показаниях память, и память глухо молчала, валяясь пыльным ватным комком в самом дальнем углу безвыходно-пустого сознания.
- Это ж сука опизденеть просто! До чего же блять жарко-то, а! – неожиданно для себя отчаянно возопила светло-серая ослица, лежащая в тени указателя “Дмитровский Погост 22 км”. “Иа-а-а-аа-ааааааа!!!” – раздалось в напряженной тишине над трассой М-5, хотя назвать это “тишиной” означало здорово согрешить против Истины: над кривляющейся в удушливом жаре асфальтовой лентой висело обозначенное миллионами кузнечиков жужжание; казалось, что это зудит сама жара, проникающая наверх из-под раскаленной земли, в глубине которой таится малино-красный от натуги циклопический трансформатор, из последних сил питающий непредставимыми токами Всемирное Тяготение.
- Э, ти зачем так матам ареш, э. – неожиданно близко, как-то слишком уж близко, прямо за спиной проскрипел чей-то сухой незадышливый голос. Казалось, адская жара нисколько не беспокоит его владельца, будто бы он, произнося слова, остается отделен от густого, насыщенного всяческими испарениями воздуха какой-то абсолютно прозрачной для звука стеной, за которой работает сразу несколько мощных кондиционеров.
- Это бля еще кто там? – недоуменно обернулась ослица, чувствуя, как неуловимое ощущеньице растворяется и пропадает среди мощных и ярких сигналов от мышц и органов чувств, а из глотки вместо членораздельных звуков рвется хриплый ишачий рев.
- Эта ище я там. – улыбаясь всем сморщенным коричневым лицом, подвердил прием невысокий худой чуркобес, как оказалось, все это время сидевший позади ослицы на расстеленной под деревом газетке “Сельская жизнь”. Продолжая приветливо улыбаться, чуркобес сравнительно легко для своего возраста вскочил на ноги, обутые в чудные гармошистые сапоги со швом посерединке, запахнул выгоревший темно-синий чапан и присел на корточки рядом с ослицей. – Че, Пынылоп, солнычны удар палучал? Матырышсь чериз слов, мине ниузнаешь, э? Я твой седок, а ты мой ишачка. Ти мине возишь, куда я скажу. Мине завут Алам; тибе нада гаварыт – “усто Алам”, а не “э, старый”, как ты это инагда делаишь, скатын такой… А тибе завут Пынылоп. Вставай, Пынылоп. Жара скора канчац, видыш, ветыр малмал паднымалса? Гыраза будит, памойму… Давай стой спакойна, буду сыдло паставыт… Ну, все. Че стаиш. Паехалы.
- Куда? – растерянно произнесла ослица, с недоумением знакомясь со своей жизнью, как будто она только что началась.
- Пака пыряма. Патом пакажу, э. - сверху и сзади раздался знакомый насмешливый голос, хриплый и текучий одновременно, а в приятно обвеваемые и вправду поднявшимся ветерком бока чуть слышно ткнулись гладкие задники старых кожаных сапог.
Ослица сперва неуверенно двинулась по обочине, с недоумением ощущая, как мелкий гравий врезается в мягковатую щель между копытами, но потом дело пошло веселее, и даже тяжесть сидящего на спине человека перестала ощущаться как нечто чужеродное. Принявшись помаленьку рассматривать текущий навстречу пейзаж, ослица успокоилась и вскоре нашла правильный темп, не запаляющий носоглотку и даже в чем-то приятный, почти не отвлекающий от мелких деталей, скрашивающих монотонную ленту обочины. Не пропустила она и лежащего спиной к дороге серо-полосатого кота, в недобрый для себя час решившего быстренько перебежать автомагистраль, а теперь свернувшегося правильным клубком между пыльных придорожных кустов. Видимо, его сбило совсем недавно, и вороны нашли его буквально несколько минут назад: жаркий денек еще не успел поддуть его тщедушную тушку, а удар уложил почти как живого, и с дороги казалось, что он просто прилег и не замечает обступивших его ворон. Допущенную им оплошность выдавала только серая ушастая голова, безвольно мотающаяся под мощными ударами блестящих граненых клювов. Безучастно покосившись на вечную картину Конца и Начала, ослица чуть подернула хвостом и миновала обедающих ворон, исподлобья разглядывая придорожный мусор, салютующий смутно понятными значками “L&M” и “Coca Cola”.
…Я это уже видел! Видел! И кошака этого тоже! Сразу после того, как вставал на заправке за водичкой, километров через пять-шесть! – срывая связки, пищало где-то ближе к правому уху едва различимое ощущеньице, но неповоротливый ум ослицы не разобрал настолько тонкого писка, и к концу первого же километра ритм движения взял свое. Он всегда берет свое; такая уж это штука.
- Э, Старый.
- Чиво хател?…
