Жадный человек

- И кого мы ждем? – спустя примерно десять минут не выдержал я: старик молча усадил меня рядом с собой на крыльцо, едва я захлопнул дверь машины. Вид у него был такой, как будто он напряженно ждет чего-то, и от меня, судя по движениям, требовалось вести себя точно так же. Ну я и вел, пока ожидание хрен пойми чего не начало совсем уже нешуточно раздражать. Причем разговаривать не получалось, старик жестом обрывал любые попытки не то что заговорить, а даже просто повернуться к нему. Но тут он повернулся сам, окончательно обессмысливая в моих глазах свое прежнее чудное поведение – оказывается, говорить все-таки можно; ну и зачем тогда было ломать эту комедию?

- Гимай. – с несколько комичной важностью ответил Тахави. – Мы ждем Гимай.

Выдержав длиннейшую, до потери театральности, паузу, Тахави уточнил:

- Сегодня он пойдет с тобой к жадный человек.

Я ничего не знал про Жадного Человека (а произносилось это всегда именно так – с большой буквы, как имя собственное).

Ну, не то, чтоб вообще ничего не слышал, старики не так уж и редко вскользь упоминали о нем; однако я не верил в реальность его существования, из-за контекста упоминаний он представлялся мне некой баснословной фигурой, типа того же Пушкина в своей разговорной ипостаси: кто пойдет за клинским, Пушкин?

Сейчас, когда требуется привести примеры таких упоминаний, я сижу и напрасно морщу лоб: на поверку выходит, что каких-то ярких, врезавшихся в память примеров у меня нет, есть только фон, ровно шумящий при повороте ручки, подстроившей мою память на волну «О Жадном Человеке». Однако подвоза гербовой ждать не стану, придется ограничиться тем, что есть.

В основном о нем вспоминали, когда требовалось подчеркнуть чью-то решительность и безразличие к себе, и по контекстам этих поминаний было как-то ясно, что эта решительность уже и не решительность вовсе, и безразличие настолько полное, что оба эти качества давно уже не вмещаются в соответствующие им слова.

Еще было понятно, что он очень стар, но сохранил подвижность и какие-то свои интересы, не особенно понятные упоминавшим. Его не боялись; считалось, что столько, сколько знает он, не знает больше никто, однако о каком-либо контакте с ним по своей инициативе не могло быть и речи, это чувствовалось едва ли не ярче, чем все остальное.

И вот я еду встречаться именно с ним. Пиздец. Чувство такое, что едешь запросто потрещать с легендарным Чапаем из анекдотов.

Пришел Гимай, подобрал острую, похожую на кухонный ножик щепку и принялся молчком чистить сапоги, с которых ломтями валилась жирная грязь. На нас с Тахави он не обратил ни малейшего внимания; полностью углубившись в процесс, он что-то бормотал себе под нос. Закончив, он оглядел одну ногу, поворачивая сапог с пятки на носок, проигнорировал другую и все так же молчком забрался в Юнкерса. Едва хлопнула дверь, Тахави встал и скрылся в доме, оставив меня на крыльце.

Тогда я ничего не понял, зато сейчас с восхищением перебираю в памяти эту великолепную, прямо-таки гроссмейстерскую партию, разыгранную передо мной этими великими мастерами: вот так, не делая вообще ничего, даже не контактируя с клиентом, без силовых – да и вообще без каких-либо целенаправленных действий, одним только неуловимым рисунком поведения – разом и начисто снести человеку, пусть и немного подготовленному, все человеческое.

С мгновенно накатившим безразличием я встал и проверился – да, небо опять полное и клубится на горизонте; и хорошо знакомое ощущение, что суете под таким небом не место. Все вокруг равно, все скрывает не меньше, чем любое другое – и внимательно на меня смотрит, но это нисколько не напрягает, потому что сейчас я совпал с этим невидимым алмазным ходом, неотвратимо несущим все вокруг. Это неподвижное скольжение уравнивает в одинаковой осмысленности – или бессмысленности, кому как нравится – и этого человека в джинсах и коричневой куртке, вставшего с крыльца и идущего к машине, и воробья на заборе, и комья грязи, вывернутые из-под каблуков другим человеком, который в машину уже залез.

Я тронул Юнкерса в разворот, насладился выверенной миллиметровочкой, пронеся его жопу в пальце от столба между улицей и забором, и в правильном темпе попер через раскисшую под многодневным дождем деревню, к одному хитрому проселку, по которому можно здорово срезать до трассы.

Самой поездки я не заметил, и за пару сотен до нужного поворота Гимай вывел меня из тихого сосредоточенного благодушия тычком под ребра. Я встрепенулся, сгоряча вылетев обратно, но быстро привел себя в норму и с пустой головой ушел с трассы на очень неплохую дорогу, ведущую к нужной деревне. Проехав с километр, я неожиданно присел на измену: одной половине головы вдруг почудилось, что мы едем по несуществующей на самом деле дороге – ведь гляньте только, ни встречных, ни знаков, и асфальт какой-то слишком уж ровный. Ни того, ни другого в наших краях уже давно не наблюдается. Вторая половина сначала попыталась мирно объяснить этой истеричке, что какое еще на хер «самое дело», но испуганная дурочка ничего не слушала и продолжала нести всякую чушь, да порой такую, что мне даже немного стыдно ее пересказывать. Тогда другая половина равнодушно бросила трубку и демонстративно исчезла, оставив меня наедине с этой напуганной тупой балаболкой. Помог железнодорожный переезд. Радостно облепив его моим взглядом, дурочка успокоилась, притихла и больше не надоедала, тем более, что после переезда начали попадаться встречные. Когда вдали высунулись из леса первые строения деревни, Гимай ткнул меня кулаком в ляжку, показывая на обочину. Я съехал с дороги и вырубил Юнкерса, наслаждаясь полной тишиной и неподвижностью. Так мы просидели около пяти-десяти минут, наблюдая за прозрачным столбиком дождика, тянущимся через далекое поле. Потом незаметно появился тот, к кому мы приехали, но я, как обычно, полностью прозевал это дело.

Возле нас, прямо на встречке, с лязгом и грохотом тормознул разваливающийся на ходу молоковоз.

…Да, вот что хорошо в деревне, так это что насрать на все разметки. Встречная там, не встречная… Надо – остановился, ни одному местному менту и в голову не придет привязываться – человеку надо, он и остановился. Ну и че, что какие-то «правила» – плохого-то ничего не делает, мало ли че они там назапрещают. Ща, наверно, семьдесят шестого своего предложит, или на чем он там ездит… – лениво подумал я, заранее опуская стекло.

Справа почему-то завозился, отстегиваясь, Гимай. …А он-то куда собрался? – недовольно подумал я и обернулся к нему, собираясь сказать, чтоб он оставался на месте, но Гимай уже как-то незаметно очутился у моего окна и постукивал ладонью по наполовину спущенному стеклу, непривычно серьезно улыбаясь. Я поглядел на молоковоз – там в кабине виднелись два неподвижных силуэта, и никто из них явно не собирался вылезать и подходить к нам.

Мое тело сразу все поняло, но голова продолжала кипятиться и натягивать мир на свою убогую мерку, искренне возмущаясь, когда оказывалось, что ее залапанный деревянный метр немного коротковат для измерения облаков – я с огромным удивлением заметил себя самого, терпеливо ждущего, когда у меня же закончатся силы на это обезьянье лопотание. И еще – пусть это загромоздит текст, похую, отчего-то я полностью уверен, что это совершенно необходимо упомянуть: скоро напишут компьютерную игру, гонку, где ты, приведя машинку к финишу, будешь ехать по улицам и удивляться: а где же кадрик с сообщением об удачном финише, почему ничего не происходит? Но вдруг, неудачно повернув, ты въедешь в стену, и окажется, что стена стала проницаема для твоей машинки, хотя еще недавно корежила ее, с искрами, дымом и противным железным скрипом, от которого в глубине живота всегда дергается какой-то мелкий сосудик. Тогда ты поедешь сквозь стены, все вокруг начнет таять и размываться, а через зыбкие очертания небоскребов из старого пейзажа начнет проступать скалистый каньон следующего уровня. И эта игра будет как-то особенно походить на то, что я пытаюсь сейчас описать.

Я вылез из машины и пошел к Гимаю, все так же незаметно оказавшемуся у кабины молоковоза со стороны водителя. Понятное дело, я даже думать боялся поднять глаза и посмотреть на того, кто сидит в кабине, и здорово дернулся, когда скрипучая зиловская дверь рывком распахнулась, едва не зацепив меня за плечо.

Подняв окаменелый от напряжения взгляд, я формально поводил им по человеку за рулем, повернувшемуся ко мне в проеме. Он оставил одну руку на руле, и как-то очень удобно перекосился на сиденьи, свесив из кабины ноги в грязных подвернутых сапогах.

Мужик показался мне картонной куклой, совсем как те, в которые играют маленькие девочки – картонный силуэт голой барби, на которую надо одевать вырезанные платьишки; они еще удерживаются на плоской кукле за такие бумажные выросты, которые надо подогнуть. Ощущение это пришло сразу и так ясно, что взгляд сам начал искать на нем сменные бумажные одежки, и казалось, что если мужик сейчас повернется боком, то его неловкий обман тут же раскроется окончательно.

Однако обман не раскрывался, а взгляд ничего не мог поделать с такой, казалось бы, ненадежной маскировкой; с каждой секундой она наливалась жизнью и приобретала объем, и мне даже начало казаться, что ощущение бумажной куклы я придумал сам, и ничего такого на самом деле не видел.

Потом меня осенило, отчего так получается: мужик не пах. Надо сказать, что я очень много внимания уделяю запахам, тем, которые чувствуют носом, и немного другим, для которых нос не нужен: их надо чувствовать, тихонько всасывая тонкую струйку воздуха, чтоб она разбивалась об кончик языка, тогда воздух проходит мимо, а на языке остаются всевозможные ощущения; вернее, не на языке, а в груди, они как-то сразу оказываются именно там, за той косточкой, на которой молодым бойцам загибают ушки пуговиц. Я это делаю практически всегда, кроме тех случаев, когда вокруг то, что мне почему-то не нравится, но возле этого молоковоза я вдруг забыл об этой своей придури, которая давным-давно стала для меня чем-то столь же естественным, как и дыхание.

Причем мне откуда-то было достоверно известно, что вокруг мужика и его молоковоза всегда так, тут не понюхаешь и не посмотришь, если они этого не хотят.

Гимай кивнул и двинулся ко мне, на ходу изменяя положение рук, словно готовясь что-то сделать.

«Молока что ль слить договорился?» – истерически, с визгливыми бабьими интонациями хохотнул Нормальный Я и снова исчез, не выдерживая здешнего разряженного воздуха – и зрелища приближающегося Гимая, в откуда-то взявшихся сумерках напоминающего вставшего на задние лапы ежика.

Старик взял мою ладонь и на несколько секунд приложил ее к тоненькой шершавой корочке засохшей грязи на боку молоковоза. Сперва я почувствовал обычное – краска, под ней металл, немного более прохладный, чем все остальное. Это нормально, металл и должен быть чуть холоднее, он же теплопроводный, а машина ехала, ее обдувало встречным потоком. Тут все как-то прыгнуло вперед. Или назад, или еще куда-то, не знаю, как объяснить. Я понял, что сейчас все не так, а как именно «не так», сказать невозможно. Это не было обычным просовыванием головы на ту сторону; это был какой-то Прыжок Всего – все вокруг словно ринулось куда-то, а я будто остался на секунду один, но тут же как-то «догнал» убежавшее все и снова слился с ним, и теперь мы убегаем вместе. Как в самолете, когда вдруг задумаешься, что на самом-то деле вот эти кресла, стены, дорожка на полу, девка с телегой – на самом деле все это несется со страшной скоростью на огромной высоте, и тогда в животе холодеет, и скорее гонишь такое грузилово, и просишь у самолетной девки «маленькую коньячка и стаканчик».

Потом мне стало ясно, что под легким холодком металла живет настоящий холод, куда более глубокий, нежели любой испытанный моим телом мороз; я испугался, когда осознал, что рядом со мной сейчас присутствует нечто такое холодное, сразу припомнив, как рвет морозом кедры в два моих обхвата, и как при этом дышится. Сперва я испуганно отдернул себя из ладони, но любопытство возобладало, и я потихоньку пришел обратно. Мороз тоже сдвинулся немного поглубже, он явно отреагировал на мой испуг; он не хотел, чтоб я боялся. Мороз был живой, он двигался, и двигался быстро, но медленно. Именно так, и как хочешь, так это и понимай. Чтоб было легче, представь очень быстрое облако. Ты же наверняка обратил внимание, как незаметно для нашего глаза они перетекают из формы в форму, даже когда ветер силен и облака меняются очень быстро? То же самое было с этим морозом, он заполнял собой все в этой машине, но на месте не стоял, и оттого машина казалась не маленьким молоковозом, который стоит на длинной дороге в огромном мире, а чем-то чуть ли не соразмерным всему остальному миру. И он видел меня, я это ясно ощущал. Хотя вру – никаких ощущений не было, вообще; я только знал, что именно сейчас ощущаю. Как будто мое сознание стало монитором, подключенным сразу к двум работающим системникам: хочешь, смотри одно, хочешь – другое. Смотреть мороз было захватывающе интересно, но меня там охватывало настолько острое осознание собственной убогости и никчемности, что я не выдерживал и с закушенной губой выбегал обратно. Это зависело от мороза, но сделать мое чувство слабее он не мог, он и так уже здорово постарался, чтобы оставаться в соприкосновении со мной.

У меня то ли тогда, то ли уже после мелькнула картинка: по узкому, но страшно глубокому каналу осторожно пробирается огромный корабль, а я стою на берегу, в какой-то грязной рванине, и заглядываю в проползающие, но на самом деле стремительно проносящиеся мимо ряды огромных иллюминаторов, и корабль, спешащий куда-то по своим циклопическим делам, на мгновение становится одним из едущих в нем людей, и этот человек подходит к иллюминатору, и видит в нем меня, топчущегося на скользком глинистом берегу. А я вижу его. Между нами только стекло, узкая полоска кипящей воды и немного мусорного берега. Это чудо, в общем-то, что я вижу его, а он – меня.

Следующим пунктом в моей памяти числится уже обратная дорога, где-то примерно с половины пути: непривычно серьезный и какой-то притихший Гимай без обычного утрированного акцента отвечал на мои вопросы, которые я задавал почему-то сквозь зубы, словно Гимай подчиненный, а я его начальник, и в мое отсутствие что-то случилось, и я теперь выспрашиваю подробности, а Гимай виновато отбуркивается. Не знаю, отчего тогда разговор пошел в таких интонациях; ни раньше, ни позже ничего подобного не происходило.

- … с сыном живет, больш нет никто. Ну, считается сын; на самым деле просто человек.

- А этот, сын, он знает, кто это?

- Сын? Нет. Как увидишь…

- А другие люди? Другие-то видят что-то? Он же среди людей живет, не в лесу.

- Люди? Э, как знают. Люди одын видят – что он хочыт, и сын тоже.

- Ну а вот ты, Тахави? Вы как знаете про него? И что? Кто он такой-то?

- Ты же сам видел.

- Я не знаю, что я видел. Гимай абый, если честно, я ни херашеньки не понял – что я видел, зачем, мне ничего не понятно. Вообще ничего. Да, видел – но что видел, что не видел, никакой разницы. Все равно ничего не знаю.

- И я не знаю. Это Жадный Человек. – таким тоном, словно само название должно было мне все объяснить.

Создано : Среда, Февраль 4th, 2009 at 19:54 опубликовано в Много букав.